баварца - и желтая грубошерстная куртка; с левой руки, которою он подбоченился, свисал какой-то серый лоскут, надо думать, дождевой плащ, в правой же у него была палка с железным нак..
всякого другого, которое на том же самооплодотворяющемся языке должно именоваться "восточным" или "азиатским". Он вспомнил эти спесивые модные словечки. Но в намерения брата и сестры не входило, да и не отвечало бы их привычкам, придавать тому, что глубоко волновало их, обманчивый смысл такими подхваченными, не укоренившимися как следует словами; нет, все, о чем они говорили друг с другом, говорилось всерьез и думалось взаправду, даже если и родилось в эмпиреях. Поэтому Ульриху доставило удовольствие подвести под нежный туман чувства объяснение в духе естественных наук; доставило - хотя выглядело это поддержкой "фаустовскому началу" - на самом деле лишь потому, что верный природе ум обещал исключить всякие чрезмерные иллюзии. Во всяком случае, он намекнул на попытку такого объяснения. Тем более странно, правда, было то, что намекнул он на нее лишь в связи с тем, что назвал аппетитом чувства, но совсем не обратил внимания на возможность применить мысль подобного рода и к лишенной аппетита стороне, хотя поначалу придавал ей, безусловно, не меньший вес. Произошло это не без причины. То ля психологическое и биологическое расчленение этой стороны чувств казалось ему более трудным, то ли он считал его лишь досадным вспомогательным средством - и так могло быть, и этак; но больше всего повлияло на него нечто другое; да он и предвидел это уже несколько раз с той минуты, когда тяжелый вздох Агаты выдал мучительное и блаженное противоречие между прошлыми тревожными жизненными страстями и той, как бы непреходящей, которая была сродни вневременной тишине под летящими лепестками. Ибо - повторяя то, что он уже на разные лады повторял,- не только в каждом отдельном чувство различимы два типа задатков, в силу и в зависимости от характера которых оно может развиться в страсть, но есть еще и два типа людей, или в каждом человеке есть эпохи его судьбы, различные тем, что перевес берут то одни, то другие задатки. Он всегда видел в этом большую разницу. Люди одного пошиба, это уже упоминалось, энергично хватают все и берутся за все: они перемахивают через препятствия как водопад или, вскипая пеной над ними, устремляются дальше новым путем; их страсти сильны и изменчивы, и результат - резко расчлененный жизненный путь, не оставляющий ничего, кроме отшумевшего гула. К этому типу людей относилось понятие наделенности аппетитом, когда Ульрих хотел сделать из него главное понятие страстной жизни; ибо другой тип, в противоположность этому, как нельзя более не соответствует этому понятию: он робок, задумчив, уклончив, нерешителен, полой мечтаний и тоски, склонен уходить в себя в своей страсти. Иногда - в мыслях, о которых сейчас речь не шла,- Ульрих пользовался для него и определением "созерцательный", прилагательным, употребляемым обычно иначе, лишь в тепловатом значении слова "многодумный"; но для него оно имело больший, чем этот обычный, смысл, было чуть ли не равнозначно вышеупомянутому "восточно-нефаустовский". Может быть, в этом "созерцательный", особенно в сочетании с "наделенный аппетитом", как его противоположностью, вырисовывалось главное различие жизни. Это привлекало Ульриха сильнее, чем какое-то преследующее учебные цели понятие. Но что все такие многосложные и претенциозные понятия можно было свести к двуслойности, которая есть уже у каждого чувства,- эта простейшая возможность объяснения доставляла ему все-таки удовольствие. Конечно, ему было ясно, что оба типа человеческого бытия, поставленные тут на карту, не могли означать ничего другого, как человека "без свойств" - в противоположность наделенному всеми свойствами, какие только может предъявить человек. Одного из них можно было назвать и нигилистом, мечтающим о мечтах бега,- в противоположность активисту, который, однако, при своей нетерпеливой манере действовать, тоже в каком-то роде богомечтатель, а никак не реалист с ясным и дельным взглядом на мир. "Почему же мы не реалисты?" - спросил себя Ульрих. Они оба не были реалистами, ни он, ни она, в этом их мысли и действия давно уже не оставляли сомнений; но нигилистами и активистами они были, и порою одним, порою другим, как уж складывалось.
... Эдомеи бежали в
пустыни, дабы не быть прибитыми к кресту или к крыльям ветряной мельницы,
брошенными на растерзание диким зверям; они скрывались, чтобы не разбивать
головы о крепкие двери темниц, не отдавать свои пальцы, уши и глаза на
съедение хищным рыбам в водоемах.
Рассыпавшись по бездорожью в Сирии, Месопотамии и в Египте, согреваясь
по ночам собственными длинными волосами, пропущенными под мышки и
завязанными узлом на груди, эдомеи прятались под пирамидами, укрывались в
могилах и среди развалин древних крепостей. Добредали они и до гор Верхней
Тебаиды, что стоят между берегом Нила и Красным морем, где обитают
двоякодышащие рыбы -- охотники на птиц. Им случалось говорить по-коптски и
по-еврейски, по-гречески и на латыни, по-грузински и по-сирийски или же
молчать на всех этих языках. Бессознательно, но неуклонно, подобно ростку в
пшеничном зерне, продвигались они по направлению к дереву из упомянутой
фразы. Наконец они добрались до Синая. И тут только им открылось значение
слов:
"Чье сердце полно молчания, совсем не таков, как тот, чье сердце
исполнено тишины..."
Лишь только первый житель пустыни присел в собственной тени и вкусил
первой росы, эдомеи разделились по признакам Рыбы и Агнца. Отныне и до века
стали они делиться на две касты. На тех, кто ближе к Солнцу, и на тех, кто
ближе к Воде, на тех, что следует за Агнцем, и тех, кто следует за Рыбой, на
тех, в чьем сердце властвует тишина, и тех, в чьем сердце царит молчание...
Здесь же, на Синае, первые объединились в братства и начали жить
сообща. Этих, согласно греческому "коинос биос" (общая жизнь), стали
называть кенобитами, или общинниками. Вторые, те, что предпочли знак Рыбы,
назвали себя идиоритмиками, или одиночками. У каждого из них была своя крыша
над головой, собственный образ жизни и ритм существования. Отделенный от
прочих, всякий из них проводил свои дни в полном одиночестве, унылом, ничем
не нарушаемом...
