Редклиф был раздосадован. - А ну, Кац, по второму, - велел он. И когда хозяин укатился за новым стаканом пива, Сэм дружелюбно сказал мальчику: - Не хотел тебя дразнить...
В остальном же ничем не отличалась от своих сверстников». А в конце как никто другой душевно сыграла на пианино. «Хм-м», -- подумал я. -- Ты, наверное, думаешь, что эта женщина -- скучная? -- спросила она...
Это было, заметил он, одно из тех воспоминаний, блеск которых идет от неспособности ребенка исполнить желаемое; но слова эти мало что говорят о прямо-таки неземной яркости этого или того, другого, но менее дивного блеска, до которого маленький Ульрих не- много позднее дотронулся пальцами, когда искал первого. Ибо в то время по городу были расклеены афиши цирка, на которых попадались не только лошади, но и львы, тигры, а также большие, великолепные, живущие с ними в дружбе собаки, и он уже долгое время разглядывал эти объявления, прежде чем ему удалось достать один такой пестрый плакат и, вырезав животных, укрепить их на маленьких деревянных подпорках. Но то, что произошло потом, можно сравнить лишь с жаждой, которую, сколько бы ты ни пил, нельзя утолить до конца; она не прекращалась, не уменьшалась неделями, тяга перелиться в это существа, которыми он восхищался теперь с невыразимым счастьем одинокого ребенка и владельцем которых, глядя на них, мнил себя с такой же силой, с какой чувствовал, что тут не хватает чего-то последнего, ничем невосполнимого, и от этой нехватки желание как раз и получало безмерную, лучистую, пронзающую тело мощь. А с этим удивительно беспредельным воспоминанием самым естественным образом выплыло теперь из забвенья другое, лишь чуть более позднее впечатление той же нежной поры и, несмотря на свею ребяческую пустячность, целиком завладело большим, грезившим сейчас с открытыми глазами телом. Это была девочка, у которой было только два свойства - обязанность принадлежать ему и его неизбежные драки из-за нее с другими мальчиками. И реальны из двух этих свойств были только драки, ибо девочки не существовало на свете. Странная пора, когда он, как странствующий рыцарь, нападал на незнакомых противников, особенно если они были выше ростом и встречались на пустынной, способной сохранить тайну улице, и неожиданно для них вступал с ними в драку! Он не раз бывал за это бит. хотя порой одерживал и большие победы, но всегда, каков бы ни был исход, чувствовал себя обманутым, ибо ожидаемого удовлетворения не получал. Естественную мысль, что девочки, которых он знал в действительности,- такие же существа, как та, из-за кого он дрался,- эту мысль чувство его просто отвергало, потому что, как все мальчики его возраста, он только глупел и цепенел в женском обществе, пока однажды, впрочем, не случилось одно исключение. И тут Ульрих так ясно, словно картина эта стояла в окуляре глядящей сквозь толщу лет подзорной трубы, вспомнил вечер, когда Агату нарядили для детского праздника. На ней было бархатное платье, и волосы ее стекали на него волнами светлого бархата, и вдруг при виде ее, хотя он и сам был в устрашающем костюме рыцаря, он так же несказанно, как о зверях с цирковых афиш, затосковал о том, что он не девочка.
... Старик, и в поражении сохранив гордость, не стал жаловаться Гарри, которого семейная ссора повергла в полную растерянность, а перебрался в меблированные комнаты, где через полгода и умер. Табите в то время было четырнадцать лет, она была маленькая, худенькая, толстогубая и курносая, с большими, слегка навыкате глазами и тяжелой каштановой косой. И по-прежнему ничего особенного в ней не было, разве что самая ее обыкновенность проявлялась как-то неуемно. Отметки она получала чуть хуже, чем другие средних способностей девочки ее лет; чуть серьезнее других влюбилась в учителя музыки и в первую ученицу; была среди своих сверстниц самой большой неряхой и придирой, и больше других презирала мальчиков, и чаще других хихикала в церкви и в воскресной школе. Неуемнее всего она мечтала о велосипеде, воплощавшем в ее времена прелесть новизны, опасность и вызов приличиям; она не спала ночей от зависти к богатой и избалованной подруге, обладательнице велосипеда, на котором та ускользала от надзора родителей и учителей и даже ездила одна в Лондон, где у нее один раз было жуткое приключение с каким-то страшным стариком в омнибусе. Когда отец Табиты, умиравший от склероза печени, подарил ей пятнадцать фунтов на велосипед и распорядился купить его немедленно и доставить к нему на квартиру, она онемела от благодарности. Она так горячо его целовала, что он отстранил ее, сердито уклоняясь от прикосновения мягких детских губ. Детей он не любил и не питал особой нежности к своей некрасивой дочери, зачатой, вероятно, по ошибке, в уже не молодых годах. Что он любил, так это поступать по-своему, наперекор тупо уверенным в себе людишкам, которые, как он выражался, норовят все на свете разложить по полочкам. Поэтому он только сказал Табите: - Я велел доставить эту штуковину сюда, по крайней мере буду знать, что ты ее получила. А то если б я отказал тебе эти деньги в завещании, ты бы еще лет пять ни одного колеса не увидела...
