Судьба стучится в дверь 34. Хорошая сидячая ванна 35. В высшей степени комильфа 36. Лама савахфани? 37. Главка с булавку 38. Выкрутасы (2), или Празднество бабочек 39...
Несколько мгновений у нее был вид человека, которого защекотали до того, что и смеяться он уже не в состоянии. Ученый скептик возразит, что все это еще не означает умения смеяться. На это ему можно ответить, что его утверждение верно в том смысле, что если кто из тех двоих и начинал ржать от смеха, так это парень - конюх. По-видимому, и в самом деле ржать от смеха способен только человек. Но тем не менее оба явно резвились к взаимному удовольствию, и как только они вновь принимались за свою игру, сразу исчезало всякое сомнение в том, что и лошадь тоже не прочь была посмеяться и уже заранее знала, что ее ожидает. Итак, высокоученое сомнение в способностях животного ограничивается тем, что животное не умеет отвечать смехом на остроумие. Но лошади это не всегда можно поставить в упрек.
ПРОБУЖДЕНИЕ
Быстро отодвинул портьеру: вот она, ласковая ночь! Мягкая тьма в оконном проеме среди безжизненной темноты помещения - словно зеркало воды в четырехугольном бассейне. Правда, я ничего не вижу, но это словно летом, когда вода тепла, как воздух, и рука свисает за борт ; лодки. Часов шесть утра, первое ноября. Бог разбудил меня. Сон слетел с меня мгновенно. Никаких иных причин просыпаться не было. Меня вырвали из сна, как страницу из книги. Серп луны лежит нежно, словно золотая бровь, на синем листе ночи. Но на той стороне, откуда приходит утро, в другом окне, появляется зеленоватый оттенок. Цвет перьев волнистых попугайчиков. А вверх уже устремляются бледные красноватые полосы рассвета, но пока еще там зеленоватая синева и покой. Я бросаюсь к первому окну: на месте ли лунный серп? На месте, словно в самый глухой час ночной тайны. Он так убежден в реальности собственной магии, как будто он - актер на театральной сцене. (Нет ничего более комического, чем вступать с утренних улиц в абсурд театральной репетиции). Слева уже пульсирует улица, справа репетирует лунный серп. Я обнаруживаю странные фигуры - это печные трубы. Группами по три, по пять, по семь или в одиночку стоят они на крышах, как деревья на лугу. Пространство, подобно реке, струится между ними в темноту. Филин пролетает между ними - к себе домой; а может быть, это ворона или голубь. Вдоль и поперек - все дома; странные очертания, отвесные стены; и стоят они вовсе не вдоль улиц. Палка на крыше с тридцатью шестью фарфоровыми роликами и двенадцатью распределительными проводами, которые я безотчетно пересчитываю, вздымается в утреннее небо, как совершенно необъяснимое, таинственное порождение высших сил. Теперь я уже окончательно проснулся, но куда бы ни обратился мой взгляд, он скользит по пятиугольникам, семиугольникам и призмам с отвесными стенками: так кто же тогда я? Амфора на крыше с литым железным пламенем; дни напролет этот смехотворный ананас, презренный плод дурного вкуса, укрепляет мое сердце среди одиночества, как свежий след человека.
... Каждую ночь - в новом мотеле. Едят в придорожных закусочных и едут, едут и едут. Весь день, каждый день. Сегодня в обед мальчик набросился на свой корн-дог, пока тот был еще слишком горячим, и проглотил его чуть ли не целиком, но корн-дог застрял в горле, и мальчик не мог ни дышать, ни говорить. Мама вскочила из-за стола и бросилась к нему. Две руки обхватили его сзади, подняли над полом, и мама шептала: - Дыши! Дыши, черт возьми! Потом мальчик плакал, и весь ресторан собрался вокруг. И вот тогда ему показалось, что им действительно не безразлично, что он чуть не умер. Все эти люди - они обнимали его, гладили по голове. Все его спрашивали: ты как, в порядке? Казалось, что это продлится вечность. Все было так, как будто надо почти умереть, чтобы тебя полюбили. Как будто надо зависнуть на самом краю - чтобы спастись. - Ну ладно, - сказала мама и вытерла рот, - получается, я подарила тебе жизнь, еще раз. А потом официантка узнала его по фотографии на старом молочном пакете, и они с мамой поспешно ушли и вернулись обратно в отель, на скорости семьдесят миль в час. По дороге они заехали в магазин, и мама купила баллончик черной краски. И вот теперь - после всей этой бешеной гонки - они приехали непонятно куда, непонятно зачем, посреди ночи. Глупенький маленький мальчик стоит в свете фар. Он слышит, как у него за спиной мама встряхивает баллончик с краской, круглый камушек внутри баллончика бьется о стенки, и мама рассказывает ему, что у той девушки из Древней Греции был возлюбленный. - Но юноша был из другой стороны, и ему надо было вернуться домой, - говорит мама. Раздается шипение, и мальчик чувствует запах краски. Мотор все гудит и гудит, теперь - громче, и автобус слегка покачивается, переваливаясь с шины на шину. И вот в последнюю ночь, когда девушка и ее возлюбленный были вместе, говорит мама, девушка зажгла лампу и поставила ее так, чтобы тень юноши легла на стену...
