И посмотрю, что она скажет. - Милый Бертран! - Что значит "милый Бертран"? - Это значит, что ты - прелесть; ты совершенно не умеешь хитрить. Ведь все это шит..
Ребенком Лукаш выманивал игрушки у своих сверстников и сгонял их с удобного местечка на песке; дома он объедался до несварения желудка, а остатками набивал себе ка..
-- Так она же все спланировала с самого начала! Чистая лиса! И что один ребенок уже в доме есть, и пеленок полно; и что гадость такую лучше проделывать в доме попрестижней...
Не думайте, что я потерплю этакое сопротивление от женщины. Альфа. Что вы собираетесь делать? Бэрли. Убью вас и себя! Альфа. Убьете?.. Бэрли. Да. Альфа. Вы так меня любите? Бэрли. Я знаю только две возможности: или вы выходите за меня, или я убиваю нас обоих. Альфа. Скажите красивее. Бэрли. Как? Альфа. Вам ведь очень хочется сказать: "Мы соединимся в жизни или в смерти". Бэрли. Не играйте с огнем! Альфа (вставая). Но это же до крайности безвкусно. По причине занятия торговлей и литературного невежества вы и чувствуете точь-в-точь как в дешевых семейных романах!
Бэрли набрасывается на нее. Лампочка гаснет. Недолгая борьба теней. Альфа падает; вытащив из-под накидки веревку, Бэрли связывает ее по рукам и ногам и относит на освещенную из алькова оттоманку.
Ах! Какая наглость! Какая ужасная наглость! И как старо! Бэрли. Вы пойдете за меня?! Альфа. Нет! Бэрли. Ты пойдешь за меня?! Альфа. До ужаса безвкусно - говорить "ты" потому только, что вы якобы думаете о смерти. Фу! (Показывает ему язык.) Вы окончательно пали в моих глазах. (Поворачивается к нему спиной.) Бэрли. Я отослал машину только для вида, она ждет внизу. Бензина хватит на три дня. Вы напишете нашим друзьям письмо, сошлетесь на какую-нибудь причину, заставившую вас срочно уехать, и мы сбежим в горы, в мое имение. Альфа (через плечо). Зачем мне ради этого писать письмо? Бэрли. Я так задумал. Альфа. А потом? Бэрли. Я распорядился известить тамошнего священника, потому что мы сразу поженимся. Я похищаю вас, присваиваю. Альфа. А потом? Вы же не сможете похищать меня всю жизнь и непрерывно присваивать. Итак, что же потом?
Пауза.
Бэрли (слегка приуныв). Мы будем невыразимо счастливы. Альфа. Невыразимо? Бэрли. Конечно! Мы будем невыразимо счастливы! Альфа. Расплывчатый замысел. Невыразимо расплывчатый. Бэрли. Да, Альфа, слов мне всегда не хватает. Всю жизнь не умел выразить, чего хочу. И потому просто беру! Не болтаю, как другие, а просто беру! Я буду носить вас на руках. Ни одного камешка на вашей дороге не оставлю. Молиться на вас буду. Мы будем любить друг друга. Вы станете распоряжаться всем моим имуществом, как вам угодно... Альфа. Впервые слышу от вас небанальные речи. Бэрли. Какой мне смысл владеть тем, чем не владеете вы... что не жаждет вашей власти так, как жажду я! Куча глины - вот все, что я нажил. Мое достояние насмехается надо мной. (Стиснув кулаками виски.) Вы как-то назвали меня глупцом, и я впервые задумался о себе. На "глупца" я не обижаюсь, это чепуха; а вот то, что я задумался о себе, отнюдь не чепуха. Я ведь не умею думать о себе! Так и не научился.
... На первых порах им хватало Парижа. Они обследовали Париж вдоль и поперек. И учили французский, пока не заговорили на нем так бойко, что стали ощущать себя заправскими французами. Но все же, знаете, на французском языке по душам не поговоришь. Не получится. И хоть вначале куда как занимательно потолковать по-французски с разумным французом -- а впечатление всегда такое, что француз намного тебя разумней,-- от этого в конечном счете все-таки остается чувство неудовлетворенности. От бесконечно рассудочного материализма французов веет холодом, в конце концов ты ощущаешь за ним пустоту, выхолощенность, чуждую исконному духу Новой Англии. Так решила для себя чета идеалистов. Они отвратили свои взоры от Франции -- и с каким нежным сожалением! Франция не оправдала их надежд! -- Было чудно, Париж так много нам дал! Но со временем -- а время прошло немалое, шутка сказать, несколько лет -- он расхолаживает. Это все же не совсем то, что надо. -- Но ведь Париж еще не Франция. -- Да, пожалуй. Франция и Париж далеко не одно и то же. Франция -- прелесть, совершенная прелесть. Но нам, хотя мы и любим ее, она мало что говорит. Поэтому, когда началась война, наши идеалисты подались в Италию. И влюбились в нее! Италия им казалась прекрасной и трогала их душу сильнее, чем Франция. Она куда ближе подходила к новоанглийским представлениям о красоте как о чем-то девственно-чистом, полном человеческого тепла, лишенном французского материализма и цинизма. В Италии идеалисты словно бы дышали родным воздухом. Кроме того, Италия гораздо больше, чем Париж, располагала к трепетному приятию слова Будды. Увлечение современным буддизмом захлестнуло их с небывалой силой -- они читали, погружались в самосозерцание, сознательно поставив себе целью истребить в душе своей корысть, страдание и скорбь. Они до поры до времени не ведали, что жажда Будды избавиться от страдания и скорби представляет собой тоже своеобразный вид корысти...
